PhD-иссследователь, географ — гляциолог-мерзлотовед
Живет в Израиле, приезжает в Сибирь участвовать в исследованиях и читать лекции студентам. Говорит на нескольких языках. Хорошо чувствует себя на международных научных форумах, но еще лучше — в полях, где-нибудь за Полярным кругом или в высокогорье Сибири.
Где вы родились, Влад?

В Минске. Там же закончил Белорусский государственный университет, геолого-географический факультет. Вырос в военном городке, отец был подполковником инженерных войск.

И фронтовиком?

Да. Участвовал в организации обороны Минска, воевал на Третьем Белорусском фронте. Дошел до Кенигсберга. Полкителя боевых наград. Пятилетним пацаненком я залезал под стол, когда отец собирался в нашем доме с друзьями-фронтовиками, и жадно слушал их разговоры, которые вовсе не предназначались для детских ушей... Для меня вообще эти люди, прошедшие войну, — словно вырубленные из скалы. Это поколение всегда у меня перед глазами.

После войны в нашем военном городке безотцовщины было много. Если на фронте люди практически ничем не болели — известный психологический фактор, — то когда «отпустило» — маятник качнулся в противоположную сторону. Чуть ли не через выходные в нашем Доме офицеров хоронили какого-либо бывшего или еще кадрового офицера. Мне повезло больше других — я до старших классов был с отцом, не то, чтобы я его боготворил, но люди такой породы дорогого стоят.

Мы считались элитой, богатыми среди нищих: жили в двух комнатках в коммуналке впятером, но я даже мог взять с собой в школу бутерброд из дома! Отец учил меня не терпеть оскорблений — и за унижения, и, конечно, за «жидовскую морду» бить сразу в лоб. И я бил. Хотя мне самому доставалось. Мы вообще, мальчики рождения конца 40-х — начала 50-х, дрались много, была привычка к жестокости: ведь время было еще близко, когда кто-то мог сказать, что «.. выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую..». Несомненно, сказывалось то, что нас воспитывали люди, привыкшие за годы войны ко многому, в том числе к смерти. Поэтому помимо музыки (как и полагается мальчику из нормальной еврейской семьи, музыкалку я закончил!) активно занимался боксом. В Белоруссии, между прочим, всегда были хорошие борцы и боксеры — и многие из них евреи. Наверное, потому, что часто им приходилось постоять за себя. Так, один Ботвинник был великим шахматистом, другой, тоже белорусский, Ботвинник — известный в СССР боксер. У него я в секции и учился.

Но вы-то в армии не служили? В вузе ведь наверняка была военная кафедра...

Нет, служил, как полагается. Дело в том, что свою физико-математическую школу в Минске я прекрасным образом закончил в 1966 году, но на физическом факультете, как ни парадоксально, у меня вдруг совершенно не пошла высшая математика! Не нашлось в свое время преподавателя, который помог бы мне совершить переход от элементарной математики, задачи которой я щелкал как орешки, к высшей. Так бывает. А в 1967 году случилась известная «шестидневная война» Израиля с соседями, которая в нашей стране, с одной стороны, всколыхнула антисемитские настроения, но с другой способствовала развитию диссидентства. Эти два независимых друг от друга обстоятельства — математика и события 1967 года, — сыграли в моей судьбе серьезную роль. Первый курс подходит к концу, надо сессию сдавать, а мне неохота. Значит, армия? Меня это не пугает — я вырос среди нее. Увлекся горным туризмом, лето провел в походах с друзьями-географами, а потом подал документы к ним геофак и сдал экзамены.

И здесь мне понравилось, стало интересно. Нас учили не только специальным дисциплинам, но также рисованию, русскому языку, фотоделу, основам медицины. Логика была такая: если вас завтра пошлют в Арктику или в глухую тайгу, вы должны все уметь! Так пролетело несколько лет. Помимо учебы, я довольно серьезно увлекся диссидентством, читал самиздатовского Солженицына, Сахарова, и на меня таки «капнули» куда следует. В один прекрасный день меня вызывает к себе мой учитель — профессор Ольга Филипповна Якушко — великий интеллигент не в первом поколении, и говорит, что мне необходимо быстро выписаться, покинуть Минск и ехать в Якутию работать к ее ученику, который руководит геологической экспедицией.

Из теплого Минска в промороженную Якутию?

Да. И не просто в Якутию, а в самый холодный Верхоянский район. Ровно через неделю после нашего с ней разговора, я, уже в статусе студента-заочника, начал работать там, и меня сразу засосал север... Однажды был в Якутске и зашел в Институт мерзлотоведения, которым руководил академик Павел Иванович Мельников. Он меня принял, поговорили. Так я оказался на «Мерзлотке» и стал мерзлотоведом.
Что касается армии, служить отправился сразу, как только получил диплом. Потом вернулся в Якутск.

Сколько там прожили?

15 лет.

После этого случилась Тюмень?

Не так быстро. Перед ней был еще некоторый период в Магадане, на Чукотке и не только. После Магадана мне предложили возглавить мерзлотную станцию на Колыме, но жена воспротивилась — детям пора идти в первый класс и они, по ее мнению, должны учиться в более нормальных условиях! Решили выбрать. Были предложения из Иркутска, Барнаула, Новосибирска и Томска. Приехали «на посмотреть» в Томск, и наши дочери сказали, что им там нравится. Томск не мог не понравиться — все-таки Сибирские Афины. После долгих обменных историй с квартирами, всё вроде бы наладилось. Еще на 15 лет.

Волшебная цифра в вашей судьбе!

(улыбается) Она могла быть и больше в Томске, но началась перестройка-перестрелка. Наука и производства встали, в магазинах все пропало. Профессура пошла торговать на рынок всем подряд. Нервы у людей сдавали, в университете все чаще стали появляться некрологи о смерти сотрудников в результате инфаркта или инсульта.

Вы решили уехать?

Да нет. Все-таки воспитание в офицерской семье и прочее. Все началось со звонка моего знакомого, который попросил встретить (а у меня была иномарка, хоть и ношенная!) представителей еврейского консульства, прибывших на какое-то мероприятие. Встретил, посидели у нас дома за рюмкой кофе, поговорили. Гости пообщались с нашими восьмиклассницами и... пригласили их учиться в Израиль на полное обеспечение — там начиналась такая программа. Мы же, по условиям договора, могли навестить дочерей через год, или им можно было навещать нас. Однако сам ездить в Землю Обетованную я не имел права еще пять лет — на такой срок мне наложили вето, поскольку я имел допуск к секретке. За это время я с удовольствием прошел при МГУ специализацию по иудаике и (долго ли, коротко ли) отправился, наконец, посмотреть на историческую родину. Дети наши за минувшие годы уже полностью там обжились, учились и никуда ехать больше не собирались. Времена все еще были неясными, и мы остались с детьми по линии воссоединения.

Тюмень как появилась в вашей судьбе?

В середине 2000-х годов стартовала программа привлечения ученых — бывших соотечественников — к исследованиям в России, возникла реальная возможность жить в Израиле и приезжать, когда нужно, в Россию. Меня начали приглашать в разные организации участвовать в экспедициях, читать лекции, проводить со студентами полевые сезоны, оплачивая дорогу и пансион. Как-то я был приглашен на юбилей кафедры криолитологии и гляциологии Московского госуниверстета, и там мы встретились с Владимиром Павловичем Мельниковым, с которым были знакомы по Якутску. В свойственной ему решительной манере он пригласил меня участвовать в исследованиях возглавляемого им Института криосферы Земли. Так началась моя тюменская история.

Но зачем вам, человеку мира, стала нужна квартира в Тюмени да еще на 23-м этаже?

Нравится мне здесь. А квартира? — Не люблю приезжать и жить в чужих. У меня были кое-какие накопления, помогли дети, давно вставшие на ноги, ну и решили обустроить российскую точку.... А высокий этаж? — Так к высоте в горах привык....

Что дает вам Тюмень примерно понятно — возможность приезжать и получать ощущение, что не зря живете... А что вы даете этому городу?

Городу — не знаю. Но для тюменской науки кое-что делаю. Пишу статьи и думаю, что создаю, таким образом, неплохую научную продукцию, и потом — я все же полевик — и сам езжу в экспедиции, и с тюменскими студентами в поле время провожу. Мне интересно подключаться к исследованиям в нефтегазовом университете, а теперь и в ТюмГУ, я люблю быть со студентами и учиться смотреть на мир их глазами. Считаю, что учить их — значит быть хорошим оратором и немного актером, а у меня были такие прекрасные педагоги, что заложили во мне необходимые качества. Мне, конечно, жаль, что на сегодня разрушили прежнюю российскую, точнее — византийскую, систему обучения и перешли на болонскую. На мой взгляд, в России была хорошая система образования, и та прежняя система для России подходила лучше. Но тут мы не во власти что-либо изменить.

Как выглядит наш регион с вашей точки зрения в отношении науки?

Про всю науку не скажу, естественно. Что касается нашей проблематики — изучения мерзлых толщ, — сильные позиции, конечно, сохраняет МГУ, но и Тюмень тоже выглядит весьма и весьма достойно. На мой взгляд, она сильнее других среди сибирских организаций, не в обиду коллегам будет сказано.

Каковы ваши намерения в отношении академической кафедры криософии, недавно созданной в ТюмГУ? Все-таки она первая в мире такого рода.

Туда приглашено участвовать в исследованиях уже несколько соотечественников — попробовать свои силы. Что касается меня, еще 40 лет назад мой первый учитель профессор Якушко нацелила меня на изучение взаимодействия оледенения и мерзлых толщ. Этот вопрос в России, да и вообще в мире, мало кто изучает. А он крайне важен. Раскрыть ритмику этих процессов очень актуально, ведь от результатов исследования зависят прогнозы в плане тенденций изменения климата, что весьма важно.

Вопросов новой кафедре предстоит решить немало. Надеюсь, и мои знания придутся ко двору.

В свое время я обещал научному руководителю кафедры академику Владимиру Павловичу Мельникову, с которым меня судьба связала еще 40 лет назад, посильно помочь ему в решении проблем, которые он ставит как руководитель соответствующих подразделений. Я привык быть верным присяге, если даю ее, ведь я из семьи офицера-фронтовика.

Текст: Людмила Караваева. Фото из архива Влада Шейнкмана.
Интересное в рубрике:
Всего два года назад ее жизнь была расписана, как партитура. Планы, программы, гастроли, музыка, музыка, музыка. Она есть и сейчас...
Известная шутка про альпинистов, которые покоряют горы, просто потому что видят их, прекрасно отражает характер Александра Ан...
Он не открыл месторождений, но побывал практически на всех нефтепромыслах Югры. Отдав более полувека любимому ...
Исполнительный директор автономной некоммерческой организации «Авиационный спортивный клуб «Юный авиатор», препо...
Химик-биолог по образованию, много лет назад он по совету друга попал в студенческий театр и в итоге...
Всеволод Бессараб — человек в Тюмени известный. Заслуженный нефтегазостроитель, бизнесмен, джазовый музыкант, шахматист и,...