Трофимова Ольга: «Мне досталось прекрасное наследство»

Вы родились с кисточкой в руках?

— Она есть у меня в том числе в силу судьбы и обстоятельств. Папа маму на восьмом месяце беременности повез на мотоцикле ИЖ Юпитер в лес, на рыбалку, а ночью стало понятно, что необходимо срочно возвращаться в город... Месяц я росла в роддоме почти без мамы. Впрочем, и потом, как советский ребенок, оба родителя которого работали, а я не отличалась крепким здоровьем, у меня было много времени для уединения в стенах квартиры и в лесничестве.

Садик не посещала, и меня с трех лет оставляли дома одну, выдав бумагу, книги и карандаши. Вероятно, мне не всегда было весело, зато это помогло мне научиться создавать вокруг себя свой мир. Родителям моим было совершенно некогда. Папа служил в Главтюменьгеологии в ППС инженером-картографом, мама проработала 40 лет во вторую смену в областной типографии. Она и сейчас обожает свою профессию печатника и говорит, что если бы можно было повторить жизнь, она выбрала бы то же самое!

Кстати, мне весьма нравилось бывать в здании старой типографии на улице Первомайской — с ее рабочего места через большое окно был виден весь перекресток Первомайская — Ленина. Запах типографской краски доставлял мне еще в детстве удовольствие, а шум машин давал особый масштаб пространству старинного здания.

Родители не возражали против того, что увлечение рисованием стало судьбой?

— Мама в шутку считает, что лучше бы я была кондуктором или швеей. (смеется) Мама у меня молодец и, несмотря на возраст в паспорте, она по сей день настоящий панк-провокатор. Между прочим, от нее мне досталось в наследство особое отношение к событиям, а от папы — хорошее понимание материалов и инструментов. Можно сказать, что они родились в крестьянских семьях, а жить уже обоим довелось в Тюмени, во многом создавая и повторяя общую историю места.

Правда, есть еще один след из прошлого — от дедушек и бабушек. Дед был потомственным маляром. Полагаю, что дед Михаил Иванович Пушников, показывая мне схему изображения цветка с особыми листьями, закрученными в узор — воспроизводил рисунок еще своего отца, которым пользовались мальцевские — успенские красильщики, известные сейчас по уральским росписям.

Моя бабушка, Александра Николаевна Вяткина, шила изумительной красоты лоскутные одеяла, мое виденье цвета выстроено не без этого взгляда. Так что мой приход в художественную школу стал логичным продолжением детских занятий. Так совпало, что она была прямо в нашем дворе. И определило направление жизни также и то, что в «художке», у меня появились первые настоящие друзья.

А как возник в жизни театр?

— Дети часто хотят оживить свои игрушки. Когда я лет в семь лежала в больнице, то попросила папу сделать мне телевизор из картона, чтобы я могла передвигать внутри сама бумажные фигурки. Также у меня в какой-то момент появилась огромная доска, на которой я разместила игрушечный дом, сделанный папой и «вырастила» деревья с опавшими листьями, каждый лист вырезая из бумаги. Мечтая при этом, чтобы мои куклы жили как настоящие человечки.

Сейчас актеры в в театре для вас — это немного ожившие куклы?

(улыбаемся)

— Когда я впервые попала на спектакль в театр кукол, там мне многое не понравилось, но я увлеклась и стала придумывать и изготавливать первые перчаточные куклы. И вскоре у меня их набрался целый чемодан.

Юношеские же отношения с театром начались в училище искусств. Во время подготовки к посвящению в студенты, мне также «выпало» оформление спектакля. Это определило на все годы учебы участь сценографа для наших постановок. Надо сказать, что из наших студентов вышли художники и режиссеры театра и кино, — Анна Матусина (СПБ), Сергей Перепелкин (Тюмень), Саша Сашнева (Москва), Владимир Сафронов (Тара).

Вы закончили еще и Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени Мухиной, или, как все называют его — «Муху». Решили немного изменить направление в искусстве?

— Вообще-то я видела себя на отделении монументального искусства, но у девушек не брали даже заявления. И я поступила на отделение моделирования костюма, потому что на экзаменах у модельеров была обнаженная модель, а мне хотелось сложностей и испытаний... Мода как индустрия оказалась мне довольно чуждой, а костюм, как часть театра, напротив, был наполнен жизнью и смыслами. На третьем курсе мы с однокурсницей Еленой Королевой сделали на заказ роспись тканей и костюмы для театра-студии «Школа шутов» под управлением Владимира Барсегяна (Таллинн).

По-настоящему поворотным моментом для меня стал фестиваль «Караван мира» Славы Полунина в 1989 году на Елагином острове. Впервые в Ленинграде, да и в Союзе, были собраны уличные европейские театры с фантастическими спектаклями и действами. Мы были зрителями, но по сути соучастниками... атмосфера, воздух поменялись на молекулярном уровне. Я увидела театр как институт, с которым ничто не может сравниться по силе воздействия, эстетике и романтизму.

Но вскоре грянула перестройка. Она совпала с выпуском?

— Да. Абсолютно, лето в лето. Я вернулась в Тюмень по приглашению Тюменского колледжа искусств как педагог. Было непонятно, что делать. И когда в 1992 году нас с Татьяной Вершининой пригласил Тюменский театр кукол и масок работать над костюмами в спектакле «Принцесса Брамбилла» — это было просто профессиональное счастье, тем более, что тема комедии дель-арте долгое время была моей культурной грезой. Спектакль получился стильным и легким...

В целом же, я считаю этот период самым сложным в моей жизни. После северной столицы мне в родном городе не хватало понимания, событий и возможностей. Компенсировалось это практикой преподавания, личным творчеством и художественными выставками, которые наша школа всегда делала интересно и мощно. Театр возникал «точечно», ровно настолько, чтобы о нем не забыть.

В 1997 году в Тюмень из Питера (!) приезжает молодой режиссер Вадим Дегтерев. Мы познакомились и сразу поняли друг друга. Первой нашей совместной работой стал кукольный спектакль «Канакапури», после которого на театральном фестивале «Золотой конек» меня удостоили номинации «Лучший художник театра кукол». Потом были с Вадимом постановки в молодежном театре «Ангажемент» — «Хлобысь, опаньки!» и «Хорошо птичке в клетке» (другое название — «Любовь у сливного бачка»).

Особенным, очень драйвовым, стало в следующие годы сотрудничество с Татьяной Тарасовой и ее «ТЕАТРиКом». У нас было много молодой энергии и любви. Все это очень походило на то, что мы делали в училище искусств и на то, что увидели на «Караване мира».

Как появляются в судьбе театрального художника другие города?

— Каждый режиссер работает со «своим» художником, с кем его соединяют взгляды на творчество. Таня Тарасова, например, когда уехала в Москву преподавать в ГИТИС, который ныне называется Российской академией театрального искусства, пригласила меня как художника на спектакль «Домой» по пьесе Людмилы Разумовской. Это был российско-немецкий проект — студенты ГИТИСа и немецкие молодые актеры. За два с небольшим месяца мы создали два спектакля — для Москвы и Берлина с озвучкой по месту выступления. Это одна из моих любимых работ, очень памятная.

В Тобольский же театр драмы меня «призвал» Михаил Поляков. Изначально мы сотрудничали с ним на сцене «Ангажемента». Первым спектаклем было «Марьино поле» О.Богаева — очень удачный опыт, где все отлично совпало: тема, эстетика, актерские работы. А когда Поляков начал работать с Тобольским театром драмы им.П.П.Ершова, то наше сотрудничество продолжилось. Именно предложение Михал Давыдовича поддержал Сергей Владимирович Радченко, будучи директором театра и потребовалась ему для этого «ровно 1 минута». Теперь я на должности главного художника уже седьмой год. За это время создано не менее 15 спектаклей.

Похожая история у меня и с Ростовским академическим молодежным театром — там работает известный тюменцам актер и режиссер Михаил Заец. Мы начинали с ним сотрудничать в «Ангажементе» — в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» и «Трехгрошовой опере», продолжили затем в «Бале воров» и других постановках. Последний раз сотрудничали в Ростове с Ханной Мюллер (Гамбург) в экологической постановке «Налу и Полимерово море». Таким образом двигаются театральные границы.

Тюмень театральная, Тюмень живописная. Много писали родной город?

— Немало, но гораздо меньше, чем хотелось бы. У нас культура взаимодействия город-художник бесконечно долго формируется, далеко не всегда комфортно находиться на тюменских улицах, они только для простого движения, без мест, пригодных для «остановок в пути». Если где-то в Амстердаме я просто становлюсь частью культурного ландшафта, неким арт-объектом, то у нас это почти вызов. Нам для городского пленэра нужно еще находить коллегу, лучше двух-трех, тогда выстраивается некий паритет улицы и художников.

Живописец и театральный художник мирно уживаются в одном человеке?

— Вполне. Через театр добираю то, что мне необходимо — особые части мира и пространства. Я радуюсь новому спектаклю как коллекции новых возможностей, так же, как путешествиям и этюдам в городе. Живопись и графика обычно концентрируют в себе мою личную историю, даже если это пейзаж или натюрморт, шифруя или раскрывая таким образом внутреннее время. Хорошо, если все превращается в некий метафоричный сюжет, способный долгое время создавать целостный образ, живущий уже самостоятельно и по своим законам.

Если бы не надо было заботиться о хлебе насущном, то чем бы вы занимались?

— Тем же самым. Разве что изменилась бы география. К примеру, я еду в Пермский край в Хохловку на этюды...

... а лучше бы отправились в Венецию?

— Но уже после Хохловки!

Текст: Людмила Караваева. Фото: архив Ольга Трофимовой.

Ольга Федоровна Трофимова
Творческие специализации: живопись и графика, театральный костюм, сценография и куклы.
Член Союза художников России. Член Союза дизайнеров России. Член Союза театральных деятелей России.
Участник областных, зональных, всесоюзных и международных выставок (Германия, Голландия, Черногория, Польша).
Автор персональных экспозиций в Тюмени, Палехе, Нижневартовске, Тобольске, Москве.
Работы находятся в музеях России, в частных собраниях.
Художник-постановщик более 40 спектаклей.
Живет в Тюмени.