Врач-психиатр, психотерапевт
Анна Уразбахтина уверена, что дети лучшие учителя — они воспитывают в нас терпение, принятие и любовь к жизни. Ей и самой ежедневно приходится учить родителей терпению — с 2014 года выпускница Тюменской медицинской академии занимается реабилитацией детей с аутизмом, поведенческими расстройствами и речевыми нарушениями. Ее специализация — синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Этой теме посвящены несколько статей и авторская методика, суть которой состоит в бережной коррекции поведенческих навыков ребенка.

— Обычно бывает, что в медицину идут или дети врачей, или часто болевшие в детстве люди. У вас какой случай?

— У меня бабушка медсестра. Когда я к ней в детстве приезжала, она меня водила в больницу, и я, конечно, впитывала в себя медицину. Но из всей моей семьи я единственный врач. И врачом я хотела быть сколько себя помню. Никогда своей мечте не изменяла, как бы сложно не было учиться в медакадемии.

— А почему выбрали психиатрию и именно детскую?

— В студенчестве примеряла на себя много специализаций, но на пятом году обучения у нас был курс по психиатрии, и я влюбилась без памяти. Было настолько интересно узнавать не просто клинические проявления психических заболеваний, а постигать суть — откуда это берется, почему происходит. Именно тогда я поняла, что не хочу всю жизнь сидеть в кабинете и выписывать рецепты. Мне нравилось общаться с людьми, с детьми, пытаться заглянуть за симптом, а не просто назначать лечение.

У меня превосходный научный руководитель и друг Денис Владимирович Култышев. Он меня привел в психотерапию и поддерживает до сих пор. Научил смотреть не на симптом, а заглядывать дальше: какая боль кроется у ребенка, что происходит в семье. Для меня способность увидеть это — высший пилотаж.

Детей люблю до безумия, они моя радость, и в другой сфере я себя просто не представляю. Конечно, работаю и со взрослыми, и с подростками, но дети — это мое.

— Но статус детского врача вас не избавляет от общения со взрослыми — их родителями. Как вам дается этот аспект работы?

— Вообще, это самая сложная часть моей работы. Потому что ребенка я перестрою на поведенческом уровне, подтяну когнитивные функции, но переубедить в чем-то взрослого человека куда сложнее. Особенно когда есть бабушки и дедушки, или даже несколько поколений родственников, которые уверены в правильности своих воспитательных методов. Раньше считали, что ребенок должен ходить в детский сад, никаких игр и прогулок кроме этого ему не нужно, телевизор только на пять минут, а если что не так — бить по рукам.

Конечно, большинство родителей сейчас от этого уходят, но стереотипы все еще очень сильны. Поначалу мне было тяжело, я сильно переживала и пропускала все через себя. Но у меня есть замечательные коллеги, которые меня учили и учат, как правильно рассказать родителям о проблеме. Постепенно я налаживала контакт и теперь абсолютно спокойной себя чувствую в общении с родителями.

Я открыта и даю понять родителям, что мы одна команда. У нас есть общая цель, и если мы не будем вместе, результата не получится.

Всегда даю свой личный номер телефона. Мне могут позвонить днем, вечером, иногда звонят даже ночью. И я обязательно отвечу и со всеми поговорю. На этом строятся мои взаимоотношения с пациентами.

— Есть огромное количество мифов о синдроме дефицита внимания у детей. Насколько они мешают вам в работе?

— Конечно, есть стереотипы и книги, в которых предлагаются разные устаревшие методики. Постепенно налаживая контакт с родителями, я показываю им, что эти методы не эффективны. Приглашаю их на прием, показываю, как можно общаться с ребенком без криков, чрезмерных требований и быть услышанным. Для меня самое лучшее вознаграждение — видеть, как выстраиваются отличные отношения между ребенком и родителем.

— Другой важный аспект — отношение общества к таким детям. Нужно ли рассказывать о них всем или достаточно работать исключительно с родителями, чтобы они умели корректировать поведение ребенка?

— Ко мне очень многие мамы приходят в слезах, в тяжелой депрессии, потому что не понимают, как вести себя в обществе с малышом. Даже если они уже знают методы успокоения гиперактивного ребенка, окружающие, к сожалению, сильно вмешиваются и влияют на жизнь таких мам и их деток. Маме и так сложно, а тут еще со всех сторон: «Да что же ты не можешь успокоить своего ребенка?!»

Это огромный стресс, и мне очень жаль мам, которые с такими проблемами сталкиваются. Я всегда говорю: «Есть вы и ваш ребенок, мнение других людей в такой ситуации учитывать не нужно».

Конечно, можно больше рассказывать о детках с СДВГ, но это касается и других, более тяжелых заболеваний. Особенно важно обращать внимание воспитателей и учителей на эту проблему, потому что сейчас детей с гиперкинетическими нарушениями просят уйти из детского сада, переводят на домашнее обучение. Представляете, какой это стресс для родителей и ребенка?

Но и педагогов можно понять: такой ребенок в классе или в группе — огромная нагрузка. Поэтому в первую очередь нужно приходить в детские сады и школы, объяснять, что можно найти подход к ребенку. Гиперактивный ребенок способен заниматься, выполнять все рекомендации и инструкции, он отлично реагирует на запреты и ограничения, просто нужно знать правила взаимодействия с ним. Надеюсь, в скором времени выйдут методические рекомендации, которые мы подготовили вместе с коллегами. Там будут советы для психотерапевтов, психологов, родителей, учителей, воспитателей детских садов.

— У вас есть авторская программа работы с детьми, имеющими гиперкинетические нарушения. В чем ее суть?

— Да, мы с коллегами разрабатываем такую программу. Считаем, что медикаментозное лечение в таких случаях нужно подключать не сразу и сначала отработать поведенческие навыки ребенка.

Многие мамы приходят и говорят: «У меня ребенок с гиперкинетическим нарушением, выпишите мне таблетки, пожалуйста». Я же уверена, что в первую очередь с ребенком нужно работать на поведенческом уровне, и убеждаю в этом родителей.

Мои коллеги — Софья Авхимович и Юлия Чурсина — также имеют запатентованные авторские программы, касающиеся разных аспектов гиперкинетических нарушений. Мы часто работаем вместе или консультируемся друг с другом.

— Расскажите о ваших профессиональных планах.

— Мне интересна не только практика, но и наука. Я являюсь заместителем руководителя совета молодых ученых Российского общества психиатров, пишу научные статьи, публикуюсь в журналах из списка ВАК.

Сейчас мы с научным руководителем и коллегами планируем осуществить свою мечту — открыть научно-практический центр превенции и профилактики кризисных состояний. Пока он только официально зарегистрирован и существует как научная единица. Для нас подготовка к его открытию — огромный ежедневный труд. Еще я работаю волонтером в Кризисном молодежном центре, открытом при поддержке департамента по спорту и молодежной политике Тюмени. В общем, стараюсь развиваться во всех сферах.

— Как вы оцениваете тюменскую психиатрическую школу?

— Считаю, что у нас отлично организована психиатрическая помощь, но есть куда расти. Я бы хотела, чтобы активнее развивалась именно психотерапия. Пациенты охотно идут к неврологам и психиатрам, а к психотерапевтам обращаются немногие. И мало кто понимает разницу между психологом и психотерапевтом, психиатром и психотерапевтом.

Я больше скажу, не всегда моя семья понимает, чем я занимаюсь. К сожалению, не хватает информации о том, чем может помочь психотерапевт, в каких случаях к нему нужно обращаться. Надеюсь, наш центр поспособствует популяризации этой области медицины.

— С какими проблемами подростки приходят в кризисный центр?

— Их не слышат, не видят, не считаются с их мнением.

Есть такая методика, когда мы просим подростков нарисовать свою семью. И знаете, иногда они рисуют всех кроме себя. Вот это страшно, когда ребенок не в семье.

Меня очень радует, что сейчас подростки приходят к нам самостоятельно, а не с родителями. Здорово, что они знают про кризисные центры и могут обратиться за помощью бесплатно. Помимо групповых занятий мы проводим мероприятия вне центра: выезжаем с ними на природу, стараемся задействовать в конкурсах и наших презентациях.

— Что нужно предпринять, чтобы в совершенно благополучных семьях дети не чувствовали себя одинокими?

— Я считаю, что нужно проводить лекции и открывать школы для родителей — это было бы здорово. Многие просто не знают, как помочь своему ребенку — идут к неврологам или психиатрам «за таблеткой».

— Все хотят «волшебную таблетку». Но все-таки можно ли дать какие-то универсальные рекомендации по воспитанию? Как сделать так, чтобы ребенок не чувствовал себя чужим в семье?

— Во-первых, любить. Не за что-то, а потому что этот ребенок уже есть в вашей семье. Важно, чтобы родитель был более последовательным. У нас есть две распространенные модели поведения — быть злым и требовательным, либо быть гиперопекающим. Но нужна золотая середина: можно быть требовательным, строгим в каких-то ситуациях, не оскорбляя и не обижая чувств ребенка, и при это не контролировать каждый его шаг.

С ребенком можно общаться, не крича, не применяя физических наказаний. Такого в семье быть не должно.

Родитель, который прибегает к физической силе, показывает прежде всего свою слабость. Я всегда сочувствую детям в семьях, где они зависимы от эмоционального состояния мамы или папы.

Все мы люди, и если чувствуете, что закипаете, лучше уйти, отдышаться, вернуться и снова попытаться наладить с ребенком контакт.

В общем, главное любить, быть последовательным и спокойным. А еще у детей нужно учиться — терпению, принятию, любви к окружающему миру. У ребенка совершенно другой взгляд на наш мир, он учит нас любви к жизни.

— Расскажите о своей семье. Какие качества, как вам кажется, в вас воспитали родители?

— Я из простой семьи. Моя мама работала в Нижневартовске главным библиотекарем, папа монтажник. Они всегда воспитывали в нас с сестрой человеколюбие, способность прощать, умение разговаривать. В нашей семье было принято обсуждать проблемы. И это очень здорово, когда ты можешь сказать маме с папой: «У меня есть проблема, помогите». Не скрывать, не справляться в одиночку. Доверие — это фундамент семьи.

Сейчас у меня уже своя семья: дочка Полина и муж — мой главный мотиватор в жизни.

— Если не медицина, то что?

— Если не медицина, то это все равно была бы смежная отрасль — может быть, психология. Хотя я долгое время занималась хореографией, и перед поступлением в профильный медицинский класс у меня была возможность пойти в хореографию и стать преподавателем танцев. А выбор такой встал, потому что в глубине души я не верила в себя, не думала, что преодолею все трудности и стану врачом. И я благодарна маме с папой, которые сказали: «Ты сможешь! Вперед, все получится!»

После десяти лет обучения в академии я знаю: чтобы заниматься медициной, нужно очень сильно этого хотеть. И я не понимаю врачей, которые кричат на пациентов. Потому что либо ты готов полюбить эту работу, своих пациентов, их родителей, либо не иди в профессию совсем.

Беседовала Любовь Фоминцева
Фото из личного архива Анны Уразбахтиной

Интересное в рубрике:
Альберт Суфианов — врач-нейрохирург высшей категории, доктор медицинских наук, профессор, заслуженный врач РФ, деп...
Режиссер самодеятельного театра, психолог, преподаватель, краевед, раввин тюменской синагоги Игорь Варкин начинал свою трудовую де...
Его идея нести портреты фронтовиков в День победы нашла отклик в сердцах миллионов людей по всему миру. К акци...
Его открытия — от маленьких бабочек до скелета гренландского кита — самого большого животного в&nb...
Интервью с Виктором Воллертом начинается у большой карты в его служебном кабинете. Несмотря на то, что с ...
Поисковик с более чем 20-летним стажем, один из основателей поискового движения в Тюменской области, он считае...
Стиль своих работ Евгений Корнильцев определяет, как «загадочный реализм». Его рождественская серия картин «Пятое...